Mokslininkai apie mokslininkus / naukowcy o naukowcach




Скачать 260.45 Kb.
НазваниеMokslininkai apie mokslininkus / naukowcy o naukowcach
страница1/2
Дата конвертации23.11.2013
Размер260.45 Kb.
ТипДокументы
  1   2

  1. MOKSLININKAI APIE MOKSLININKUS / NAUKOWCY O NAUKOWCACH

Олег Поляков


Вильнюсский университет

Каунасский гуманитарный факультет

Muitinės 8, 44280 Kaunas, Lietuva


E-mail: oleg.poljakov@flf.vu.lt

ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ ТИТАН.


ВОСПОМИНАНИЯ ОБ АКАДЕМИКЕ Б. А. СЕРЕБРЕННИКОВЕ


Герои нынешнего времени? Средства нынешней глобализованной и глуполизованной массовой информации постоянно извергают нам их имена, а имя им – «легион». Продажные и нечистые на руку политики, криминальные бизнесмены и авто­ритеты, поп- и порнозвезды, безликие, но своими децибелами все заглу­шающие рок-группы и т. д. и т. п. В эфире постоянные преду­п­реждения о «bad language», об ограничениях просмотра. Впечатление такое – говорить о настоящих людях стало немодно и невыгодно. Как и ранее, встает старый вопрос: «Где вы достойные отцы, которых нам принять за образцы?» Где? В науке и искусстве. Здесь всегда есть достойные подражанию люди, о которых еще не раз вспомнят и еще долго будут говорить. Один из них – действительный член АН СССР Борис Александрович Серебренников (1915–1989), крупный теоретик лингвистики и полиглот.

Первый раз Б. А. Серебренникова мне довелось увидеть в одном из коридоров здания гуманитарных факультетов МГУ на Ленинских горах, построенного из стекла и бетона, и потому на студенческом языке именовавшегося «стекляшкой», в отличие от известного символа университета – высотного здания, окрещенного студентами «вышкой». Здесь в самом начале восьмидесятых годов впервые и скрестила жизнь наши пути: всемирно известного лингвиста и мои, молодого человека из провинции, тогда только робко мечтавшего об академической аспирантуре. Оба мы направлялись на защиту одной диссертации, разумеется, в разном качестве: он был, пожалуй, самым именитым членом ученого совета по защите диссертаций по общему, сравнительно-историческому и типологическому языкознанию, я же – простым присутствую­щим. Защиты дис­сертаций в таких учебных заведе­ниях были, наверное, самы­ми демокра­ти­чес­кими явлениями в те далекие от подлинной демократии годы.

В одну из больших поточных аудиторий в два этажа, где обычно и происходили защиты диссертаций, направлялся небольшого роста полноватый, пожилой чело­век с классической лысиной. Помню, как кто-то тихо за моей спиной сказал своему спутнику: «А, правда, Серебрен­ников похож на Хрущева?…» Услышав это, я тогда немного застыл, видя перед собой ученого, словно сошедшего с Олимпа, хорошо известного мне по множеству научных трудов. Он уже давно не преподавал в универ­си­тете, а только приходил сюда на защиты диссертаций, поэтому видеть его тут можно было нечасто. Я внимательно посмот­рел на него, и мое оцепенение усилилось. Вначале мне также показалось, что передо мной – живой Никита Сергеевич. Однако эти первые впечатления были скорее обманчивы. Потом, вблизи, я мог убедиться, что сходство это было чисто поверхностным: рост, лысина, что-то общее в манере ходить, но походка у Серебренникова была иной. У Хрущева она была начальствующая: в ней подчеркивалось, кто идет. У Серебренникова – походка «обыкновенного ученого», хотя ученым он был далеко необыкновенным. Можно заметить, что ученый всякое движение часто использует для того, чтобы думать. Идя, он как бы абстрагируется от окружающего мира, – отсюда его отрешенный вид. Поэтому нередко бывает, что в ходьбе он думает не менее продуктивно, чем за письменным столом. И здесь академик Сере­бренников не был исключением.

Что касается отмеченного сходства, имелось здесь и другое принципиальное различие. Когда проходил Н. С. Хрущев, то у большинства, словно по команде, сгибались спины, как будто тут поднималось кровяное давление. Посмотрите старые «Огоньки» – часто ли там в таких случаях увидите прямые спины? Когда же прохо­дили мимо такие личности, как Борис Александрович, то было совсем наоборот – спины выпрямлялись, словно в тело окружающих впрыскивалась порция адреналина. Этим, наверное, и ценны такие люди.

В тот момент я не мог еще знать, что скоро судьбе будет угодно сделать меня аспирантом Института языкознания АН СССР, и мне выпадет большое счастье постоянно общаться с ним. Когда я первый раз пришел в «Группу сравнительно–генетических исследо­ваний языков разных семей», ставшей навсегда мне родной, меня приветливо встретила уже знакомая мне профессор Нинель Зейна­лов­на Гаджиева, воз­главлявшая комиссию по приему кандидатского экзамена по спе­циаль­ности. В обед пить чай к нам пришел её муж. И здесь меня ждала другая приятная неожиданность: им оказался Борис Александрович Серебрен­ников, руководивший сектором «общего языкознания» и по совместительству – «финно-угорского языкознания». Он вошел, и атмосфера за чаем стала совсем домашней: мы чувствовали себя сидящими рядом с простым и добрым человеком, замечательным собеседником, и совершенно не ощущали робости, такой естественной для начинающих ученых в присутствии ученого великого. В этом очерке я бы хотел рассказать о нем, прежде всего, как о человеке, каким его можно было увидеть вблизи. Говорить же о его вкладе в науку в небольшом очерке представляется просто немыслимым. Это скорее тема отдельной диссертации или диссертаций.

Борис Александрович Серебренников родился 6 марта 1915 г. в знаме­ни­том селе Холмогоры Архангельской области, прославившимся тем, что неподалеку от него появился на свет великий Ломоносов. Как и его выдающийся земляк, по протоптанной когда-то им дороге в Москву отправился в 30-ые годы прошлого века и Борис Александрович, движимый только одним стремлением – учиться. Ему очень повезло. Одним из его главных учителей в Московском университете стал Михаил Николаевич Пе­тер­сон (1885–1962), в свое время учившийся вместе с Н. С. Трубецким и Р. О. Якобсоном. Другим его учителем был академик В. В. Вино­градов – выдающийся русист, имя которого носит Институт русского языка РАН в Москве. Эти два имени он всегда произносил с особым уважением. После того, как Серебренников закончил учебу, началась война. Отличное знание иностранных языков ценилось в военное время, и войну Б. А. Серебренников провел в крупных штабных организациях. После войны он поступил в аспирантуру в МГУ, где его научным руково­ди­те­лем вновь стал М. Н. Петерсон.

Время было очень сложное. Несмотря на то, что советская генетика и сравнительное языкознание1 занимали ведущее место в мире, в тридцатые годы они, как позже и кибернетика, были объявлены буржуазными науками и официально запрещены. Самый большой урон был нанесен, пожалуй, генетике. Ее центром был Институт генетики АН СССР в Ленинграде, возглавлявшийся академиком Н. А. Вавиловым, автором знаменитого закона гомологических рядов. Ученые Ленинграда, где до перевода в 1934 г. в Москву находилась АН СССР, понесли тогда самые большие потери. Это объясняется тем, что во времена «рабочей» или «новой оппозиции» в 1925 г. они поддержали Г. Е. Зиновьева, одного из главных соперников И. В. Сталина. Это, как и многое другое, конечно, не мог простить диктатор, обладавший особой злопамятностью. Через 12 лет, в 1937 г., начался «великий террор», в ходе которого и была унич­то­жена видная часть ленинградских ученых, среди которых ока­зал­ся и луч­ший в мире генетик – академик Н. А. Вавилов. Пострадали и языковеды, а среди них – выдающийся ученый Е. Д. Поливанов2, выступивший против спекуляций на марксизме под видом «нового учения о языке».

Московской науке в этом отношении несколько повезло. Репрессий тут было значительно меньше. К тому же Н. С. Трубецкой, Р. О. Якобсон, как и многие другие ученые, успели эмигрировать после революции.

М. Н. Петерсон по тем или другим при­­чинам не эмигрировал, однако ему, можно сказать, повезло. Ученому не при­шлось отправляться в места «не столь отдаленные» – одно время он работал завучем в известном музы­каль­ном Инсти­туте им. Гнесиных, и ему, наверно, мог бы позавидовать и профессор Е. Д. Поли­­ванов, и академик Д. С. Лихачев, и многие другие, которым пришлось лежать на нарах и отведать той баланды, о которой хорошо написал известный немецкий писа­тель Г. Фаллада. Нужно было «искупать грехи перед совет­ской властью», поэтому и приходилось известному лингвисту сос­тав­лять расписания занятий для будущих музы­кантов. А «грехов» было достаточно. Его работы 20–30-х гг. хорошо знали на Западе, к примеру, там о них много писал известный датский структура­лист Л. Ельм­­с­лев. Теперь станет понятным, почему, как вспоминал профессор В. К. Журавлев, его вызывали после войны в ком­со­моль­ский комитет и спрашивали: «А почему Вы ходите на лекции к «недобитому бур­жую» (Петерсону. – О. П.)?» Поэтому в то время быть около Михаила Николаевича означало быть смелым человеком – одним из них и был его аспирант Борис Александрович Серебренников.

Сравнительно недавно, практически незамеченным, прошел своеобразный юбилей – 50 лет со времени знаменитой лингви­стической дискуссии (1950 г.), сыгравшей большую роль в развитии всей языковедческой науки. Парадоксальным тогда было то, что после разгрома генетики и полного воцарения лысенковщины, или антигенетики, в 1949 г., в советском языкознании произошел обратный процесс – отказались от абсурдных идей марризма и вновь вернулись к продуктивному развитию науки: сравнительно–историчес­кого языкознания. До этого же, начиная с тридцатых годов, господствующим направлением языкознания в СССР был марризм. Основой «нового учения о языке» Н. Я. Марра, крупного лингвиста, ставшего членом РАН еще в 1912 г., стала теория языкового моногенеза, стадиальности и анализ по четырем элементам. Многообразие происхождения языков тут сводилось к простому выяснению первичных элементов sal, ber, jon и roš, по мнению Н. Я. Марра, лежавших в основе всех языков мира. И хотя это была явно фантастическая гипотеза, не подкреплявшаяся никакими научными фактами, «новое учение о языке» было официально объявлено подлинно «марксистским», а потому «верным».

В 1950 г., когда Н. Я. Марра (1865–1934) уже давно не было в живых и не было единства между его учениками, встал вопрос о том, насколько целесообразно в лингвистике отказываться от развития сравнительно–исторического языкознания. И сторонники, и противники «нового учения о языке» стали обращаться в вышестоящие партийные инстанции. Неожиданно точку в этой дискуссии поставил сам И. В. Сталин, выступивший сначала с большой статьей в «Правде», а потом опубликовавший солидную книгу «Марксизм и вопросы языкознания». В них учение Н. Я. Марра было подвергнуто беспощадной критике. Особенно убийственной здесь прозвучала оценка анализа по четырем элементам, названного «гаданием на кофейной гуще». У нас после 1961 г. работы И. В. Сталина были запрещены. Однако, что может быть интереснее, чем чтение запре­щен­ной литературы! Познакомился и я с этой книгой. И хотя один лагерный поэт с черным юмором писал «Товарищ Сталин – Вы большой ученый! В языкознании знаете Вы толк…», – та книга, когда я ее читал, показалась мне действительно выдающимся трудом, только я никак не мог понять, как И. В. Сталин, такой занятой и далекий от лингвистики, смог написать ее. Здесь было что-то явно не так. Об этом мне удалось узнать в аспирантуре от профессора Н. З. Гаджиевой. Как оказалось, к дискуссии и книге самое непосредственное отношение имел Б. А. Серебренников...

В то время он учился в аспирантуре МГУ, где «новое учение о языке» открыто называл «бредом» и «галиматьей». Надо было обладать особой гражданской сме­ло­стью3, но ее ему не надо было занимать. Последовали вызовы, предупреждения, запугивания и, наконец, «волчий билет» – приказ декана филфака профессора Н. С. Чемоданова: «Отчис­лить аспи­ранта Б. А. Сере­брен­никова из целевой аспирантуры без права препода­вания в высших учебных заведениях». Будучи во время войны в армии, Борис Александрович приобрел знакомства в высших военных сферах. Туда он и обратился. Неожиданно этим делом заинтересовался сам генсек. Правда, сейчас трудно понять, что в данном случае им руководило. Он вызвал к себе академика В. В. Виноградова, своего земляка профессора А. С. Чикобаву и тогда совсем молодого лингвиста Б. А. Сере­брен­­никова. Они его консуль­тировали, и, видимо, писали рефераты. Поскольку И. В. Сталин, в отличие от других генсеков, не чуждался черновой работы, то речи и статьи он писал обычно сам. Поэтому, переработав написанное, придав ему собственный стиль, он выпустил названный труд под своим именем – разве могли быть когда-нибудь у диктаторов соавторы?! Как ни парадоксально, но И. В. Сталин стал «выда­ю­щим­ся» языковедом с пользой для дела. Лингвистическая дискуссия на этом, само собой разумеется, быстро закончилась. И, как позже писал выдающийся индоевропеист О. Семереньи, «еще одним отрадным событием 50-х гг. было то, что после долголетнего молчания опять заявило о себе русское языко­зна­ние, и советские исследователи стали работать также в данной области»4.

На другой день после выхода статьи И. В. Сталина марристы во главе с академиком И. И. Мещаниновым громко отреклись от своего учителя и выступили с публичной самокритикой, славословя «отца народов и главного учителя». Их само­уничи­же­нию не было границ – все хорошо помнили слова Н. Я. Марра, сказанные в период разгрома сравнительного языкознания в СССР: «Мы мало верим в покаянные декларации загнанных в тупик индоевропеистов». На этот раз загнанными в тупик оказались сами мар­рис­ты. Вспоминая о том времени, Борис Александрович как-то раз пове­дал мне: профессор Чикобава, знавший другого своего соотечественника – известного всем Лаврентия Берию – предложил тогда академику В. В. Виноградову руками «ведомства» Берии расправиться с главными марристами. Можно легко представить, что в таком случае ожидало «вредителей» советской науки. Но всего этого не допустил В. В. Виноградов, исповедовавший идею непротивления злу насилием («если ударили по одной щеке – подставь другую»). Тем самым он спас жизнь многим своим врагам. Впоследствии ему пришлось не раз подставлять и вторую щеку. После разоблачения культа личности И. В. Сталина на ХХ съезде партии в 1956 г. марристы, воспрянув после сильного испуга, объявили себя жертвами того культа. Сохранив или даже приобретя новые посты, они вновь перешли в нападение и, как рассказывали, до самой смерти травили Виктора Владимировича и его сподвижников. Правда, время было уже другое.

Это время и сформировало Бориса Александровича. Его первое качество было – борец. Правда, вначале я хотел бы обратить внимание на один необычный контраст в его поведении. Он станет понятным после такого сравнения. Я всегда долго смотрю вслед известному литовскому дирижеру маэстро Йозасу Домаркасу. Как у Б. А. Серебренникова, у него – неторопливая, тяжеловатая походка. Но эта кажущаяся медлительность и неторопливость – только до оркестрового пульта. Подняв дирижерскую палочку, он резко преображается – сразу же появляется мощь, азарт и огромный взрыв страстей, измеряемый в тысячи вольт. Подобное происходило и с Борисом Александровичем. Взяв слово, он так же преображался, и тут во всю силу проявлялась его огромная эрудиция, несгибаемая воля и искрометная игра ума и чувств. Свои выступления он строил по-разному, в зависимости от поставленной цели, обстановки и настроения. Он мог сразу же ринуться в атаку, громить без пощады, без устали идя к цели, прямо называя вещи своими именами. Однажды в «Правде» появилась статья одного известного лингвиста, в которой были такие слова: «Вновь муссируют балто-славянское языковое единство…» И это стало предметом обсуждения на одном из заседаний в Институте языкознания. Несмотря на попытки, статья не получила одобрения, поскольку поднялся академик Серебренников и громогласно заявил: «А «Правда» здесь нам не указ, и эта «правда» из другого института у нас приемлема быть не может». После такого заявления никаких возражений не последовало. Но очень любил он и такой прием: вначале вызывать огонь на себя, а потом уж бить по обнаружившимся точкам. Чтобы мой рассказ был более объективен, обращусь к свидетельству доцента Вильнюсского университета Паташюте. Она вспоминает, как в 1965 г. в МГУ профессор О. С. Ахманова и профессор Н. С. Чемоданов, с ласковым прозвищем «чемоданчик», пытались устроить обструкцию профессору В. А. Звегинцеву, развивавшему новое направление в лингвистике5. Его оппоненты избрали привычный метод мытья и катанья, обсуждая его на различных заседаниях. Во время решающего обсуждения слово берет Б. А. Серебренников и неожиданно для всех начинает с многозначительного и неторопливого перечисления навешиваемых ярлыков: «Антисоветчик!.. Антикоммунист!.. Антипатриот!..» Можно представить, как тогда подскочило артериальное давление у профессора В. А. Звегинцева, какой прилив радости ощутили сердца О. С. Ахмановой и «чемоданчика». Какое чувство сожаления, сме­шан­ное с негодованием, вызвало оно у молодых лингвистов (Паташюте: «Ну, думаю все… И он с ними…»). И тут более быстро и четко: «Вот, всего этого… (следует томительная пауза) Я… (вновь пауза, а затем резко) в книге В. А. Звегинцева не обнаружил!» Парализующий взгляд в сторону организаторов «судилища» – сразу же вперед, на сближение, посылая оппонентов в «нокдаун», затем – в «нокаут». Этот прием он мастерски использовал до конца жизни. В мою бытность в аспирантуре, помню, большой резонанс вызвала его монография «О материалистическом подходе к явлениям языка» (Москва, 1983), где он буквально разгромил представителей «подлинно марксистского языкознания».

Другим контрастом в его характере было то, что, несмотря на свою противоречивость, капризность, настроение, писал он не как А. С. Пушкин, нервно, часто все перечеркивая, а четко, ровно, каллиграфически занудно выводя буквы. Писать сразу набело – редкий талант. Он был, например, у Моцарта. Отличаясь колоссальной работоспособностью, Серебренников очень много работал, часто забывая обо всем, а научные баталии были для него страстью, в них он мог встряхнуться, расслабиться и, тем самым, как это ни странно, – отдохнуть. Другого для него просто не существовало. Так, однажды во время посещения галереи западноевропейского искусства во Львове, мы все были в восторге от ее художественных богатств. Борис Александрович тогда устал и сел на стул. Подойдя к нему, я спросил о впечатлениях – для меня каждое высказывание академика было интересным. Не стало исключением и то, что он сказал тогда, хотя прозвучало неожиданно. Вздохнув, он с некоторой горечью ответил: «Красиво, но чтобы разбираться во всем этом, надо это знать». Об этом я вновь вспомнил, когда известный балтист, профессор Краковского университета В. Смочинский раз заметил мне: «А для меня существует только лингвистика».

Задумываюсь о сути феномена Б. А. Серебренникова, ставшего крупнейшим специалистом в таких областях, как общее, сравнительно–историческое, типологическое, а также финно-угор­ское и тюркское языко­знание. Объяснения приходят самые разные. Первое из них – историческое время. В СССР была создана очень мощ­ная система академической науки. Ученые принадлежали к привилегированной и достаточно обеспеченной части населения. Правда такая наука, как и многое другое, существовала в основном в Москве, Ленинграде, столицах союзных республик. Были созданы и специальные академические городки. Сюда поступала вся научная литература. Очень мощным был ИНИОН, выпускавший реферативные журналы для всей страны. А филологам, кроме головы и специальной литературы, ничего другого не требовалось. Академические ученые могли заниматься «чистой» наукой, так как большинству тогда не нужно было готовиться к рутинным лекциям в университете. В научно-исследовательских институтах были также редакционно-издательские отделы, освобождавшие исследователей от утомительной и непроизводительной работы. В отличие от своих западных коллег, советских ученых не отвлекал часто удручающий внешний вид их кабинетов и лабораторий. Их взгляд устремлялся не к убогим оконным рамам и стенам, а к самым вершинным сферам науки, при этом нередко ими игнорировался важный научный принцип, сформулированный мне одним слесарем – бытовым философом: «Работа – работой, а обед по расписанию». Жизни вне науки часто не было, и с ней, наукой, нередко прощались вместе с самой жизнью. (Не исключением здесь стал и академик Б. А. Серебренников.) У западных коллег, существовала еще и поглощающая много времени и забот красивая личная жизнь – красивые особняки, роскошные автомобили, отпуска в экзотических странах мира и т. д. Не грозили им и переаттестации, так как большинство обладало особым статусом «пожизненного госслужащего».
  1   2

Разместите кнопку на своём сайте:
kaz2.docdat.com


База данных защищена авторским правом ©kaz2.docdat.com 2013
обратиться к администрации
kaz2.docdat.com
Главная страница